Середина октября, а деревья все так же густы: у меня за окном лес и полоса машин перед глубокой и широкой лужей. Думаю, вода в ней не сходит никогда. На капоте одной из машин нарисован в пестрых красках архангел с коричневыми крыльями, - тоскливо.
    А ветер тем временем сдувает с деревьев сонные листья и мелкий снег с небес. Уже снег и еще листья. Думаю, так же тоскливо и в Англии, только там еще просторные луга и наверняка белые овцы мокнут на фоне серых небесных сводов. Все равно хочется дышать этим осенним воздухом, пускай мокрым, пускай грустным.
    А потом, когда мы будем вместе, в такие дни мы будем забираться в кровать (она у нас поднимется до уровня окна, как мы хотим), укутываться вдвоем в очень большой и теплый клетчатый плед, и я буду читать тебе сказки моего детства. И мы сделаем себе грот из табуреток и одеял, внутри зажгем лампу (пусть и не керосиновую), потому что нет лучших книг, чем сказки детства, из них мы выходим и по ним тоскуем. 
    Прямо сквозь окно, за широкой лужей тянется дорога, покрытая более мелкими водяными плошками, будто сырными дырками. Ее закрывают великие деревья, черноствольные и густые своими кронами, и мне не видно куда она ведет; тем и лучше. Я бы ушла по ней. С тобой. Ото всех, ведь нам никто не нужен, правда, милый?
    Я бы надела резиновые сапоги и натянула капюшон, и не боялась бы воды ни с земли, ни с неба, а на тебе было бы теплейшее пальто с капюшоном и меховой изнанкой. У нас была бы сумка с волшебными вещами, и никто бы нас не нашел. Кроме того дома, что мы разделим на двоих, он нас найдет, или мы его. Небольшой одноэтажный домик с комнатой под крышей. Небольшой одноэтажный домик посреди открытого поля. В нем будет настоящий камин, и к нам будет залетать настоящая сова. Может быть, мы разобьем сад. Может быть, мы однажды заснем там одновременно на годы. Может быть. И по вечерам я буду читать тебе сказки моего детства.

    Похоже, начинается осень. Я не знаю, это только у меня так: перед началом нового сезона года надеяться на кардинальные изменения в хорошую сторону? Да нет, даже не надеяться, а просто предчувствовать, каждый раз с неослабевающей силой. Что-то такое появляется в воздухе, именно в дни перехода от зимы к весне, от лета к осени, даже от осени к зиме, - какой-то запах, будто тонкие духи приближающейся издали женщины, вдыхаешь его как нечто чуждое настоящему дню и понимаешь, что грядут перемены, чувствуешь и надеешься. Как-то так.
     Хочу и жду осени. Пускай лето было коротким и неверным себе, зато оно прошло, не успев утомить. А теперь приходит осень, пунктуальная дама: сегодня 30 августа, и она залила нас затяжным ливнем, по-летнему теплым, но пробуждающим запахи уже отмерающей листвы. Я слушаю, как поет Сара, и понимаю, как скучаю по всему тому, что было и чего не было, а сны мои рассказывают, насколько сильно я в действительности тоскую, сожалею, страшусь.
     Пусть у всех нас будет теплая осень.


А Мерлин особо не при чем, просто песня та самая.

      Не чувствую на себе одежды. Приходится окидывать взглядом, чтобы удостовериться, что на мне надето все, и даже что-то, процесс натягивания чего я не помню. И еще слова трудно вспоминать.
      Травиться надоело. 
      Но под температурное опъянение появился ироничный мираж, видение того, что мы дома. Что именно мы дома. Где не нужно думать о скором уходе (иногда побеге), где не нужно лгать ни словами, ни телом. Когда-нибудь... в новом миллениуме... ты не очнешься серебрянным любовником, а у меня не будет стеклянного дома на высочайших стальных опорах, где чаще всего я разговариваю с лифтом, и он слушает меня.

Я снова была у старой школы. Перед ней перекапывали асфальт. Было солнечно, нет, солнца не было, было просто голубое небо и золотистый свет. Я прошла мимо рабочих и села на оградку подле школы. Затем я видела себя уже прижимающей ладони к лицу с согнутой пополам. Как странно, мне уже снится, что я плачу.
А затем появилась Евгения, все такая же молодая и тощая, какой я ее запомнила. На ее голове, - обычно аккуратно стриженной в короткую прическу, - во все стороны торчали довольно длинные косички, или тонкие дрэды. И она улыбалась мне такой безумно счастливой улыбкой:
- В каких только странных местах мы с тобой не встречаемся, - этой фразой она меня встретила, подошла, и мы снова присели на оградку. Она спрашивала меня о жизни, и я не уверена, что что-то ей рассказывала, - она просто заглядывала с этой своей безумно счастливой улыбкой мне в лицо, она все знала. Обняла меня неожиданно за плечи, (вероятно, я все еще плакала) а я не могла обнять в ответ, я теребила в руке свой шлепанец. С какой отчаянной радостью она меня обнимала. Нет, ты не умеешь жалеть, и спасибо тебе за это. Ты рад меня видеть, - мы редко видимся; и ты знаешь, что мне нужно. Не жалость.
Рассказывала мне, что происходит вокруг, почему сзади все рушат и что строят...
Конечно. Ты прав, Отец, мы всегда втречаемся в странных местах. И не правы они: ты не так уж и безумен. Тебе не нужно ничего рассказывать: ты не следишь, но знаешь. И ты скучаешь. Я тоже, Отец, я тоже.